Гальбе: забытое сражение

Опубликовано: 01.11.2017 Печать E-mail

В начале 80-х годов я работала в библиотеке Конгресса в Вашингтоне, собирая материал для исследований, необходимых для моей трилогии под названием „Жизненное пространство“, где я хотела описать бегство нашей семьи в 1943 году из Украины под прикрытием отступающих частей немецкого Вермахта. Там я наткнулась на статью о последнем крупном сражении, произошедшем между немецким Вермахтом и Красной армией во Второй мировой войне на подступах к Берлину, о котором я по сегодняшний день сохранила отрывочные воспоминания. Я была свидетелем всего этого, восьмилетним ребёнком. В моих воспоминаниях приходят ко мне различные события этой большой битвы, как возникающие из прошлого кадры диафильма. Я была слишком юна, чтобы понимать, что пережитое мною было агонией Рейха;

того, что сегодня политически корректные средства массовой информации искажённо называют „заслуженным финалом отвратительнейшей диктатуры в сердце Европы“.

Я просто расскажу о том, что помню.

Из нашей прежде многочисленной семьи нас осталось всего четверо. В прошедшие годы, ещё до моего рождения, их было сотни: тёти и дяди, дедушки и бабушки, зятья, соседи, дальние родственники,- все исчезли, угнаны в Сибирь, казнены, умерли голодной смертью во время двух советских голодоморов, замёрзли на обочинах дорог, - остались на пути нужды и страданий, пытаясь уйти от сталинского террора, угрожавшего моему народу несколько десятилетий, начиная с коммунистической революции. К тому времени остались только моя бабушка, наша „ома“, моя 4-летняя сестра Валли, моя красивая мама, которой было в ту пору около тридцати, и я.

 

Но нет, я с самого начала расставлю всё по местам: я не была бедной еврейкой. Я была горда моим немецким происхождением, рождена на Украине, а сейчас я - натурализованная гражданка США. Мои родственники жили в Рейхе сотни лет и назывались „фольксдойче“, т.е., этнические немцы, которые 5-6 поколений назад покинули свою родину и теперь возвращались в свою Отчизну вместе с Вермахтом, поскольку Германия осознала, что проигрывает войну.

В статье, которую я нашла в библиотеке Конгресса, это сражение было названо „битвой у Гальбе“. Саму деревню Гальбе я не помню,- вспоминаю два местечка в области этого сражения, маленькие деревушки, которые назывались Кауше и Грайфенхайн. Оба этих населённых пункта живо сохранились в памяти, но лишь отрывочными эпизодами.

Сначала расскажу о Кауше. Мы попали туда после ужасного бегства из Польши, незадолго до захвата советскими войсками Варшавы. Мы пытались каким-нибудь образом добраться до Берлина, но застряли в деревушке Кауше. В эти безнадёжные последние недели войны беженцы хлебнули по горло всего: ночевали часто в кирхах, школах или вообще под открытым небом, на обочине дороги. А там нам улыбнулось счастье: бургомистр Кауше предоставил нам отдельную комнатку в конце сарая для коз; наверное, она служила жилищем батраков и батрачек. Это была маленькая продымлённая комнатушка, но теперь мы имели хоть какую-то крышу над головой.

Мы четверо делили это помещение с беременной на последнем месяце фрау Вебер и её толстощёкой дочерью Эрикой, которой было десять лет. Главное здание было напротив, а сбоку от него стояло третье здание, о котором я вспоминаю только потому, что на его крыльце позже по неизвестной причине был убит русскими совсем юный немецкий солдат, которого его истерическая мать тщетно пыталась спасти. Его труп несколько дней лежал на ступенях; убирать его было запрещено.

Но я продолжаю свою историю. Сегодня это трудно представить, но в те холодные апрельские дни 1945 года мы все верили, что войну ещё можно выиграть, и что в ближайшие дни мы победим!

Именно это обещал нам доктор Геббельс в своём широко распространённом и, пожалуй, последнем обращении к народу по радио. Всякое сомнение в победе считалось предательством.

Муж фрау Вебер был на восточном фронте; он числился пропавшим без вести. Он приезжал в отпуск домой, и вот теперь его жена ожидала скорого появления на свет ребёнка. Мы с Эрикой заключили некое подобие дружеского союза, в котором Эрика - она была уже большой в свои 10 лет - командовала мною бессовестным образом, чему я упорно сопротивлялась.

Я была маленькой и худой, не сравнить с Эрикой, и часто уступала ей, потому что она была мне неприятна.

Однажды она сняла свой пуловер и показала, что произошло с её грудью,- два крохотных тёмных бугорка, как маленькие вишенки. Ничего подобного нельзя было найти на моей груди, и это было моим серьёзным недостатком. Следующее воспоминание, хранящееся в моей памяти, это зрелище внезапно ставшего пламенно-

красным горизонта. Я говорю не об убогом непримечательном закате солнца; горизонт был красным от края до края. Самый грандиозный закат солнца в мире!

Кто-то предположит, покачав годовой, что наверное, это был очередной воздушный налёт на Берлин, вызвавший пожар. Оглядываяся назад, я не знаю, чем было вызвано это явление,- пожарами в Берлине или в разбомбленном союзниками дотла городке неподалёку. Мы наблюдали этот воспламенённый врагами горизонт каждую ночь, снова и снова - целую неделю! Незабываемое зрелище! Потом началась отдалённая кононада, и на востоке стали громоздиться огромные тёмные клубы облаков или дыма.

Всё гремело и казалось, что надвигается гроза. Как раз в этот момент фрау Вебер в своей обычной громкой манере объявила о том, что у неё начались схватки. Она оставила Эрику на попечение моей бабушки, и пешком ушла туда, куда обычто ходят в таких случаях, и через пару дней вернулась с каким-то хныкающим свёртком, который Эрика представила мне как свою сестрёнку, имя которой я забыла. А может, у неё и не было имени?

Эрика гордо хвасталась перед всеми, что ещё более увеличивало мою зависть.

Как-то мы с Эрикой играли в „камешки“, - так мы называли незатейливую игру, при которой мы пускали катиться по земле стеклянные шарики , и вдруг мы увидели маленькую группу гражданских лиц на велосипедах, спускавшихся вниз по улице. Женщина с двумя мальчиками-подростками и несколькими маленьками девочками остановились рядом с нами, едва переводя дух,- они кричали нам, чтобы мы убегали: „Русские идут! Русские сейчас будут здесь!“

Русские были уже на окраине Кауше , они грабили, поджигали, насиловали и убивали всё, что попадалось им на пути!

Мы с Эрикой стояли молча, уставившись на них. Они запрыгнули на свои велосипеды и помчались, как одержимые, с трясущимия коленями, прочь.

Я не помню точно, вместе с моей семьёй или только с Эрикой, мы тоже побежали куда-то, но ясно помню, что мы оказались на опушке леса и там увидели сидящего у ствола дерева мёртвого немецкого солдата в полной форме, наклонившегося вперёд, на его колене была голова его тоже убитого товарища, который лежал на боку в траве, как-то необычно вывернув ноги. Потом в моих воспоминаниях тёмное пятно. Как долго это длилось, один день? А, может, только насколько часов?..

Потом я вижу себя снова в нашей комнатушке в конце старого сарая для коз в Кауше. В комнате сгрудилась около дюжины каких-то чужих людей, в основном молодые женщины и девочки-подростки, а моя бабушка гоняется за фрау Вебер, которая с ножом носится по комнате и дико кричит, что сейчас зарежет своего ребёнка.

Бабушка объяснила мне потом, что фрау Вебер спятила от всего страшного, что постоянно происходило в нашей комнате, а это было и в самом деле ужасно. Дверь распахивалась под ударами сапог, и орды „русских“ с раскосыми глазами постоянно вламывались внутрь, ухмыляясь, хватали девушек, женщин, и даже ещё кровоточащую после родов фрау Вебер, бросали их на пол и беспрестанно насиловали.

В моих воспоминаниях это были многие дюжины „русских“ солдат - в действительности это были монголы в советской форме, которых Сталин заставлял мстить Германии, как призывал Илья Эренбург, еврейско-советский министр пропаганды (так у автора-переводчик) во многих своих обращениях по радио: „Убивайте! Убивайте!

Убивайте! Невиновных нет! Виновны все! Все! И живущие, и ещё неродившиеся!“ Массовые изнасилования!

По очереди! Непрерывно!

Я всего этого не видела. Мне рассказали обо всём позже , когда я стала постарше и уже могла это понять. Моя бабушка держала меня в своих железных объятьях, вжимала мою голову в свою кофту и таким образом закрывала мне глаза. Я не помню, чтобы она плакала - не одного всхлипа не слышала я. Я храню в памяти её молчание. С уткнутым ей в грудь лицом я не могла ничего видеть, но она видела всё, она всё пережила - но она никогда позже не говорила о том, что она в ту ночь, и ещё во многие ночи видела и пережила.

Сегодня я знаю - она видела свою дочь, мою красивую юную маму, лежащую у её ног на полу, насилуемую советскими солдатами, одним за другим; и других девушек и женщин, которых они удерживали и совершали над ними непрерывные надругательства, причём, всё новые толпы советских врывались в комнату и продолжали это гнусное дело, когда предыдущие делали перерыв. В течение этого сумасшествия наше здание однажды содрогнулось от взрыва гранаты, каторая, кажется, убила двух коз. В самом помещении были нередко слышны удары, некоторым они стоили зубов, но смертельных случаев не помню. Только изнасилования. Бесконечные изнасилования. Поочерёдные изнасилования совсем юных немецких девушек, молодых немецких женщин азиатами в советской военной форме.

Следующим моим воспоминанием является внезапное появление немецких солдат, ими был полон двор, они только что прорвали фронт и пытались пробиться в Берлин, где они надеялись найти защиту. По-моему, это было 20-го апреля. У меня до сих пор в ушах звучит успокаивающий голос Геббельса из репродуктора.

Наши спасители!

Как и прежде, когда мы покидали Украину осенью 1943 года, имели место бесчисленные случаи, подтверждающие отвагу, с которой немецкие юноши и мужчины воевали, защищая наши жизни. И в данном случае они жертвовали собой, своим здоровьем и жизнью ради спасения нас. В это мы верили тогда, я уверена в этом и

сегодня. Моя бабушка, стоически спокойная , глубоко религиозная старая женщина, повисла на шее одного из посланных Богом солдат и плакала, плакала, плакала. Он неловко похлопал её по спине и сказал: “ Бабулечка, не плачь! Ну, не плачь же. Пожалуйста, не плачь, - мы ведь здесь!“

В этой же библиотеке Конгресса в Вашингтоне я через сорок лет прочла, что это подразделение, прорвавшее русский фронт, в основном состоявшее их молодых солдат, которое очень ненадолго заняло деревушку Кауше, было почти полностью, до последнего человека, уничтожено. У них не было никаких шансов уцелеть. В той мясорубке, которая случилась потом, они были просто стёрты в порошок!

Потом неожиданно,- не спрашивайте меня, каким образом,- мы очутились снова в немецкой машине, которая была частью колонны отступающих войск, смешанной с гражданскими, пустившимися в хаос бегства и бредущими вдоль дороги между военными джипами и грузовиками,- возможно, и наш автомобиль был грузовиком? Мы толкали друг друга, чтобы иметь брезент над головой, преимущественно гражданские лица, которых было много, включая одного мужчину с окровавленной повязкой в виде тюрбана на голове. Мы четверо, бабушка, мама, Валли и я, были всё ещё вместе, завоевавшие места в машине, движущейся по направлению к Грейфенхайнскому лесу. Но двигались мы очень медленно, потому что по нам стреляли изо всех направлений.

Много раз пули пробивали брезент, и мы бежали в укрытие, как нас учили. Было всё ещё холодно; моя бабушка закуталась в одеяло, в котором мы потом обнаружили множество отверстий от осколков или пуль. Каким-то чудесным образом они не задели ни её, ни нас. То, что мы четверо пережили невредимыми этот Грейфенхайнский лес, было настоящим чудом.

Наш первый водитель был задет пулей, он умер сразу. Мы должны были выпрыгнуть из этой машины, но нас посадили в следующую и мы уже углубились в лес, когда был убит и этот водитель. Насколько я помню, такое происходило три или четыре раза,- то убивали водителя, то повреждали машину так, что она не была более пригодна. Очень скоро дорога была забита замершими без движения машинами, трупами солдат и беженцев слева и справа от проезжей части. Выстрелы и разрывы гранат раздавались со всех сторон, но некоторые из нас в военных машинах всё же двигались, хотя и с черепашьей скоростью. Всё время раздавался по колонне, от машины к машине крик: „Танки - вперёд! Танки - вперёд!“ Наконец, и в самом деле появилось чудовище на гусеницах, столкнулo стоявшие мёртво машины в сторону, вдавливая тела убитых солдат и беженцев в дорожную пыль,- и это был последний движущийся немецкий танк, который мы видели.

А потом была грандиозная кровавая баня, которая длилась целый день и целую ночь,- по крайней мере, так это было описано в статье в вашингтонской библиотеке Конгресса. Остатки частей Вермахта были полностью окружены, в их центре находилось большое количество беженцев, которых они пытались прикрыть собой.

Тольков 80-е годы, когда США готовились избрать Рональда Рейгана президентом, я прочла об этом случае массового истребления людей. Тогда я впервые поняла, что в действительности произошло в Грейфенхайнском лесу.

Каким-то образом в тот же день, а может быть, позже, в этой сумасшедшей борьбе за выживание, я была разделена с моей семьёй - я даже не сохранила в памяти, как это могло произойти. Ничего не помню! Какое-то пустое пятно в моём мозгу. - Я это полностью стёрла,- ничего нет!

Мне позже сказали, что тогда я в Грейфенхайнском лесу на целый день и целую ночь исчезла, а потом нашла заброшенный крестьянский дом , в котором укрывалась и моя семья. Как я туда попала, я не помню. Бабушка рассказала мне, что я целую неделю не могла выговорить ни слова. Я просто сидела на ступенях перед домом и раскачивалась корпусом. Это я ещё хорошо помню.

Этот крестьянский дом был покинут своими обитателями; мы не знали, куда они делись и что с ними. Теперь дом давал что-то вроде приюта не только нам четверым, но и, как я помню, пяти-шести десяткам раненых солдат, которые либо сами из последних сил приползли в него, либо были подобраны в лесу мамой и бабушкой, когда стрельба закончилась. Один из них был так тяжело ранен, что ему удалось доползти только до сеней . Всю эту наполненную ужасом ночь, в течение которой моя мама снова и снова вытаскивалась советскими солдатами из дому для удовлетворения их низменных потребностей, бабушка ухаживала за умирающим в сенях юношей.

Однажды он попросил её принести посудину, чтобы помочиться. Бабушка нашла пустую банку, чтобы помочь ему. Он дважды наполнил её до краёв. При всех страданиях и боли, умирающий из чувства стыда сдерживал себя, сколько мог. До самой своей смерти бабушка ругала себя за то, что ни разу не спросила его имени.

Ведь где-то, говорила она потом, его всё ещё ждёт семья.

Несколько недель этот дом давал приют не только контуженным и раненым немецким солдатам, но и группе болтливых русских, которые устроили в нём своего рода командный штаб. К этому времени война уже окончилась, но мы об этом не знали. Повсюду лежали трупы убитых солдат,- и в доме, и в палисаднике, и на мощёном булыжниками дворе, до самой арки ворот, доверху забитой трупами немецких солдат, чтобы удерживать нас внутри, а остальных - снаружи. Всё это до сих пор стоит перед моими глазами: как торчали из груды тел наружу руки и головы,- дюжины рук, болтающиеся головы. Лежащие повсюду трупы меня совершенно не пугали,- их было слишком много, и мы к ним привыкли. В нашей семье рассказывают историю о том, что мою младшую сестрёнку однажды нашли сидящей на ногах мёртвого немецкого солдата, играющей с маленькой фарфоровой куклой. „Моя маленькая кукла говорит: хайль Гитлер!“,- сказала 4-х летняя девочка русскому солдату,- у случайно проходившей мимо бабушки перехватило дыхание, но он только громко засмеялся и ласково погладил Валли по голове.

Кругом было столько мёртвых, и никого, кто мог бы их похоронить, и они оставались лежать долго, до самого лета. Я вспоминаю одного из них, который лежал за изгородью, расплющенный танком. Кровавые очертания его уже насколько недель, прошедших после перестрелки, были всё ещё видны, и всегда, когда мы прохоили мимо, чёрный рой мух поднимался над ним. Дни стояли уже очень тёплые, и вонь от множества гниющих трупов была невыносима.

Так мы жили там, деля этот дом с примерно дюжиной русских и многими, многими ранеными солдатами.

Мою мать периодически вызывал какой-то грубиян, и насиловал её снова и снова, сотни раз за последние недели и месяцы. Моя бабушка готовила еду как раненым немцам, так и русским. Она нашла овсяную муку и консервированные овощи в подвале; каждый день она готовила наваристый суп. Я вспоминаю особенно одного немецкого солдата, молодого парня с отстреленным подбородком. Он погружал своё гротескным образом изуродованное лицо в овсяную муку и пытался, как собака, хоть что-нибудь зачерпнуть языком их миски. Кровь и гной текли из дыры, где когда-то был подбородок, прямо в овсяную муку.

Крестьянский дом был полон контуженными и умирающими; ими были наполнены и сени, все сараи и навесы были заполнены останками Вермахта, они вели себя по-разумному тихо,- только ночью те, кто лежали за сараями на соломе, напевали очень тихо незабываемые мелодии.

Это казалось невероятным, даже абсурдным, но это было на самом деле...Кто пережил эту войну, тот знает, что немцы пели всегда. Сейчас мы не слышим поющих немцев, потому что их души мертвы, а в то время они ещё пели, тихо и задушевно, по крайней мере, многие из них. „Лили Марлен“ звучала, проникая в комнату, где я лежала на нарах при открытом окне, навострив уши для того, чтобы слышать это тихое пение.

Однажды русские приказали всем, кто может ходить, построиться для того, чтобы куда-то идти. Многие подчинились, другие раненые отказались выполнять приказ. Короткое время спустя мы услышали выстрелы, один за другим. Я уже не знаю, дошло ли до других то, что произошло недалеко от моего окна на одной из лесных дорог, и сама не имею ни малейшего представления, что стало с остальными мужчинами, которые лежали на соломе.

Я должна вам рассказать также, что случилось с фрау Вебер. Моя бабушка нашла её через насколько дней, когда она была в поисках раненых солдат, а также чего-нибуль съестного. Фрау Вебер была мертва, сказала бабушка; она была только наполовину погребена. Её нижняя половина была зарыта в землю, а верхняя часть тела и голова торчали наружу и были ещё узнаваемы.

Потом кто-то привёл к нам Эрику, и она нам рассказала, что после того, как её мать погибла от гранаты, она выхватила из её рук ребёнка и побежала прочь. Она сказала, что не знала, что делать с ребёнком и не могла внятно объяснить, куда он делся; она полагала, что потеряла его где-то.

Эрике было только 10 лет, и, как я уже говорила, она была недурна собой и достаточна развита, и русские её тоже насиловали, снова и снова, много раз.

В более поздние годы моя мать часто напоминала о том, какой счастливой я была, поскольку была тощей и долговязой, и никто меня не трогал, по крайней мере, так, чтобы она это знала.

Эрику потом видели в эшелоне с российскими немцами, которых возвращали в Россию. Эта послевоенная операция носила название „Украденный улов“, потому что союзники вернули Сталину недавно спасённых от него немцами черноморских этнических немцев, отдав их судьбу на его усмотрение. Немногие из них пережили Сибирь.

Наша семья была на волосок от этой участи, но избежала её, совершив побег одной холоднй ночью через границу в Харце в британскую зону. Я описала это коротко в моём первом романе „Странники“ („The Wanderers“).

Мне кажется, в Германии есть группа молодых немецких патриотов, которые организуют молчаливый марш в честь последних солдат, сражавшихся на немецкой земле в кровавой битве под Гальбе и павших в ней. Этот простой жест уважения к мёртвым в заражённой сионизмом Германии не гарантирован, потому что это не так

просто - получить для марша разрешение.

Ингрид Римланд-Цюндель, Письмо в Германию, декабрь 2009 года

С немецкого на руский перевёл Виталий Киллер, октябрь 2013